Война началась стих инге


  • Воспоминания:

    Елена Вечтомова

    «БАЛТИКА БЫЛА ЕГО ЖИЗНЬЮ»

    С тех пор, как появилась первая улица, носящая имя Юрия Инге, инге в Кронштадте, я мечтала жить на ней. Не посетить, не выступать на празд­нике, просто хотелось мне жить тут, получать письма и писать самой, указывая обратный адрес. Так и по­лучилось. Правда, не в Кронштадте. Но об этом позже...

    Передо мной мраморная доска на угловом доме: «Инге Юрий Алексее­вич. 1905—1941. Поэт и моряк. Он воспевал море и погиб в море во вре­мя героического перехода наших ко­раблей из Таллина на защиту Ленин­града 28 августа 1941 года. Балтика была его жизнью. Родина его не за­будет».

    Его жизнь — жизнь потомственно­го моряка действительно была связа­на с морем, с Кронштадтом, где до сих пор на торжественных собрани­ях читают его стихи:

    Над волнами залива седыми,

    Не боясь ни боев, ни блокад,

    Ты несешь свое славное имя,

    Прибалтийская крепость — Кронштадт.

    В час, когда, обрывая причалы, Пронеслась боевая гроза,

    Ты на выстрел двумя отвечала,

    Смерти глядя в пустые глаза.

    Мы потомкам в наследство откажем Эти грозные были, Кронштадт,

    За отвагу твоих экипажей,

    Никогда не ступавших назад.

    После гибели Юрия прошло столь­ко лет, сколько он всего прожил на совете — 35. Сейчас ему было бы 70. В это трудно поверить. Я до сих пор не могу представить себе, что его действительно нет.

    Мы были очень разными. Когда мы поженились, одинаковым у нас был только цвет глаз и цвет волос. Но мы с полувзгляда, не то что с по­луслова, понимали друг друга. Ду­мали одинаково, требовательны к себе были одинаково. А встречались всегда так, словно не виделись год. Не могли наговориться.

    С гибелью Юрия исчезла какая-то часть меня. Всем потерявшим в про­клятой войне самых близких, самых дорогих, нужно было жить за двоих. Много лет спустя родилось движе­ние «за себя и за того парня». Оно стало нашими буднями, а будни вой­ны и блокады были высоки. Расти­ли детей. Были мамами и папами. Завершали и продолжали дела ушед­ших, работали над их книгами. Во­обще трудились, стремясь не посра­мить имени ленинградцев. Громких слов не говорили, но, обращаясь к Родине, обещали

    Не отступать, не сдаваться,

    Быть верной тебе за двоих.

    И, наконец, просто для себя, оста­вались в атмосфере нашей общей жизни, их жизни. Иначе... просто не­возможно было иначе.

    Особенно все это вспоминается по­сле юбилея Юрия Инге, отмеченно­го в разных городах и республиках, где он работал. Из Эстонии и Ангар­ска, из Пензенской области и из Перми приходили письма о вечерах, радио- и телепередачах о нем, о но­вых дружинах его имени.

    Поэт и журналист, моряк и исто­рик, Инге был нужен своей стране. В геологической партии Урала искал место для будущей Камской ГЭС, он работал коллектором. В горных по­селках Кавказа, в пустыне, на озере Селигер, на Балхаше — всюду он был нужен. Перелистываю книги его стихов. Вот после работы на Урале он пишет в поэме «Листопад»:

    ...посинев, как вздувшаяся жила,

    Река пыталась вдруг остекленеть.

    В курной избе старуха ворожила,

    И выходил из логова медведь.

    Рычала Кама. Дальше, за изгибом,

    Был ясный мир, нам недоступный, —

    там

    Лохматый дым метался над Турксибом, Балтийский шторм грозился маякам.

    Я бил киркою мертвую породу...

    Стихотворение «Странствие» хоро­шо передает страстную тягу Юрия к познанию и участию в делах сво­его народа:

    В незапамятное утро Я услышал хор пернатых За отрогами Урала,

    Где весною птичий слет.

    Золотыми косяками Шел сазан на перекатах,

    Дед с тяжелого баркаса В речке ставил перемет.

    Он сказал мне: «Оставайся,

    Дорогой товарищ, с нами.

    У земли пшеницы хватит,

    Рыбой хвалится вода.

    Край наш светлый и богатый, Корабли плывут по Каме...»

    Я послушал и остался,

    Но солгал, что навсегда...

    И дальше, после рассказа об Астрахани, о Донбассе и Дагестане:

    А когда настало время Мне на север возвращаться,

    Я не знал, куда же ехать С этих розовых полей?..

    Люди все меня встречали Как друзья и домочадцы,

    И везде я видел счастье Славной родины своей.

    Нынче, проходя на теплоходе по Каме мимо тихой и красивой Хох­ловки, где почти ничего не измени­лось с тридцатых годов, я всегда стою на палубе, как бы молча отдаю салют: здесь работала наша геологи­ческая разведка...

    Инге писал о Кавказе, о строите­лях ЗАГЭСа, об Очемчирских вино­градарях, о «свистящих, как сабля, буквах» абхазского языка. О горня­ках рассказал Инге, потому что ра­ботал в газете Ткварчелстроя. Те­перь там молодой город Ткварчели, и в нем есть улица Юрия Инге.

    Но снова и снова возвращался Инге к Ленинграду, вернее он нико­гда не расставался с ним. Писал о героях гражданской войны:

    Полушубок, застегнутый наспех,

    Нарезной карабин у плеча.

    Вот таким он пришел из-за Нарвских

    Охранять кабинет Ильича.

    Юрий первый написал поэму о Васе Алексееве — «Биография Боль­шевика».

    Образ С. М. Кирова, Кронштадт, моряки, зима в городе Пушкине, Хи­бины, Петровский проект Волго-До- на — все это в его стихах. Все эти дороги мне известны. И о разных встречах на этих дорогах вспомина­ли друзья Юрия на юбилейном ве­чере в Доме писателя имени Мая­ковского 15 января 1976 года. Люди говорили о человеке, который остал­ся нужным своему народу, — весе­лом, невероятно трудолюбивом, кра­сивом, не досказавшем всего, что мог сказать, и тем не менее успев­шем создать за десять лет писатель­ского труда поразительно много: книги стихов, несколько больших исторических повестей о рабочем классе и моряках, трагедию «Жан Поль Марат», рассказы, очерки, а во фронтовых газетах — корреспонден­ции, сатирические стихи и подписи к рисункам. Об этом говорили ле­нинградцы и приехавшие гости из других городов. Тогда я вспомнила, как, приглашенная абхазскими жур­налистами и шахтерами, привезла в Ткварчели кронштадтские каштаны. Не знаю, привились ли они там, но ткварчельцы проявили не только знаменитое кавказское гостеприим­ство, но и чуткость. Поселили меня в одном из домов на улице Юрия Инге, зеленой и веселой: там нахо­дится школа и в ней пионерский от­ряд его имени.

    Все было новым. Город в горах. Мы когда-то жили здесь в поселке Акармара. Слушали вечный лепет множества родников, низвергающих­ся со снеговых вершин. В тридца­тых годах Юрий здесь больше бывал под землей, чем на земле: строилась

    первая шахта! Теперь в молодом го­роде Инге, как первый его журна­лист, зачислен навечно сотрудником редакции. Его стихи, фотографии на­ходятся в местном музее. Живя на улице Юрия Инге, я получала теле­граммы, письма и в своих ответах указывала обратный адрес. Бродила по городу, поднималась в горы. И ду­мала о том, как все эти места хоро­шо знал Инге.

    Да, его помнят многие. В Нарве меня пригласили на вечер ребята школы № 8: они собирают материа­лы о людях, воевавших на эстонской земле. На этом вечере, посвященном памяти Инге, поднялся с места то­ненький юноша и сказал: «Я родил­ся в Ткварчели. Я жил на улице Юрия Инге». Юноша рассказал, что теперь в Ткварчели уже восемь шахт, что ткварчельцы чтят поэта, знают его стихи. Меня попросили: «Расскажите, просим вас, побольше о нашем земляке!»

    Юрий — коренной ленинградец, он родился в пригороде Ленингра­да — Стрельне. О многих фактах его жизни вспомнила я. Приводила и высказывания тех, кто хорошо его знал и помнил. Один из них — друг Юриного детства Алексей Кузнецов, выросший с ним в Стрельне, так же, как и он, работавший на заводе «Красный треугольник». Кузнецов вспоминал: «Читая стихи его и о нем, узнавая о его огромной работе и героической гибели, я с трудом мог представить себе, что это тот са­мый Юра...»

    Леша Кузнецов писал стихи, ри­совал. Вместе с Юрой он путеше­ствовал в подземельях Константл-

    Юрий Алексеевич Инге. Фото 1936 г.

    новского дворца, искал клады. Под­ростками ходили они в море ша лод­ке. Играли в струнном оркестре До­ма культуры. Там же занимались в драмкружке.

    В годы войны Леша исчез, и я ду­мала, что он погиб. Но вот года два назад раздался телефонный звонок из редакции «Ленинградской прав­ды». Мне сообщили, что получили письмо с вопросом: как найти род­ных Инге? Чем дальше я слушала, тем больше волновалась, а когда

    мне прочитали: «Мы оба работали на «Красном треугольнике», Юрию я показывал первые свои стихи», уже почти не сомневалась:

    —   Подпись! Подпись!

    —   Алексей Федорович...

    —   Кузнецов? — перебила я.

    —   Кузнецов!

    Конечно, тот самый Леша. Леша жив! И вот слышу его голос. Мы условливаемся встретиться и едем в Стрельну. Оказывается, жена Леши Галина тоже немного знала Юру.

    —  Война! — говорит Алексей Фе­дорович. — Я ведь теперь инвалид.

    После тяжелого ранения он остал­ся без руки.

    Когда мы выступали перед чита­телями, перед школьниками дружи­ны Инге, Леша с удивлением слу­шал о причинах, по которым Юрий ушел с завода в двадцать три года: «Вы передали в музей завода его инвалидную книжку? Представить себе не могу! Ни слова он не гово­рил о болезни. Я думал, что уходит просто потому, что стал профессио­нальным писателем». Значит, даже лучшему другу Юрий не жаловался.

    —  Ну и сила воли! — говорит Ле­ша. — Потому и смог преодолеть бо­лезнь. Он совершенно прав, да и ме­дицина наша существует не зря.

    Казалось бы, что можно узнать нового о человеке, ушедшем от нас 35 лет назад? А вот узнаёшь. То в стихах, посвященных ему, в которых автор спорит с ним и признает себя побежденным, как Борис Слуцкий, то на вечере, где Всеволод Азаров

    рассказывает о том, что Музей Мая­ковского в Москве взял на вечное хранение сатирические плакаты Ин­ге и Азарова с рисунками Л. Самой­лова «Бьем!».

    И я стараюсь рассказывать об Инге тем, кто не видел его, читаю его стихи:

    Сколько раз вдыхал я горький запах Камышовых бухт Ораниенбаума, Слышал скрип соснового шлагбаума, Скрежетанье якорей трехлапых.

     

    До конца осенних навигаций

    Пароход будил меня сиреной,

    Волны бились радужною пеной

    Так, что к ним хотелось прикасаться...

     

    Стрельна была и осталась городом моряков. Все та же Корабельная сторона, а Юрию хотелось назвать одну из своих книг «Корабельной стороной». Когда его уже не было, эта книга вышла. Так же, как «Вах­тенный журнал» и «Золотой век». Только человек, выросший в семье,) причастной к морской службе, мог написать о старом корабле: «По отби­той многослойной краске возраст корабля определишь». А вот как опре­деляют жители Корабельной сторо­ны погоду:

    Если туча струйкой по лазури — Значит буря ходит стороной,

    Небо красно — значит будет буря, Утро встанет пенистой волной.

    Много нового узнал бы сегодня Юрий в Стрельне. Новые районы увидел бы он, и на одном из зданий свое имя. Это школа, где есть пио­нерская дружина имени Юрия Инге.

    В библиотеку Стрельнинского До­ма культуры приходят школьники и взрослые, узнают о своем земляке, родившемся на тихой улице возле Волхонского шоссе, на улице, кото­рой уже теперь нет. Для библиотеки скоро построят новое помещение. Когда она переберется туда — тогда получит имя поэта. Сейчас в читаль­ном зале — музей Инге. Там — огромный, почти во всю стену, его портрет. Он увеличен с любительской фотографии. Я снимала Юрия около книжного стеллажа, когда мы жили в Ленинграде, на Подольской, 16, в комнате, которую он получил по рас­поряжению С. М. Кирова. До того мы мерзли на чужой даче в Дибу- нах, в пограничной зоне, и приез­жать к нам можно было только по пропуску. Инге писал тогда:

    Под снегом спят дорожки и газоны, Седые ели окружили сад,

    И чуткой ночью пограничной зоны Сосновый край Финляндии объят.

    В последний раз замрут и разойдутся На полустанке сонном поезда,

    И с облака, широкого, как блюдце, Скользнет на землю легкая звезда.

    Знакомый путь. Чужие не отыщут Среди сугробов, сосен и дорог Обычный признак теплого жилища — Затепленный тобою огонек.

    Я раскрываю двери, как страницы...

    Ты спишь не слыша, я тебя зову...

    Мне захотелось вдруг тебе присниться И лишь потом возникнуть наяву...

    Мы были счастливы мерзнуть и отдавать немудрящие гонорары за этот приют, потому что до того, по­женившись, ночевали в редакции

    журнала «Резец» на -столах. Спасибо сердобольному вахтеру, симпатизи­ровавшему веселому поэту и очерки­сту. Он запирал нас решетчатой за­городкой внизу.

    Заведующая стрельнинской биб­лиотекой Людмила Ивановна Смир­нова, ее сотрудники с любовью соби­рают все, что касается Инге. У них, пожалуй, единственный в своем роде альбом — первый том, второй, начат третий... Работники библиотеки пе­реснимают документы, имитируют телеграммы, пришедшие к юбилеям, собирают воспоминания, устраивают для читателей встречи со всеми людьми, знавшими Инге. На страни­цах альбома он сначала двухлетний мальчик. Таким он бегал по двору дома, где жила семья Инге — служа­щего таможни. Дальше — взрослый. Морской офицер. С сыном на руках.

    Стихов о нем много: А. Прокофье­ва, Н. Брауна (о последних минутах Инге на корабле «Валдемарас»), Н. Снегирева, Е. Рывиной, Вс. Аза­рова, Б. Кежуна, А. Круковского,

    Т. Зряниной, И. Трайнина, поэтов Абхазии.

    Дед Юрия — лоцман, награжден­ный несколькими медалями «За спа­сение кораблей». Портрет его висел на стене в квартире Юрия. Он много рассказывал об этом интересном че­ловеке, хотя никогда не видел его. Дед жил в Либаве и там похоронен. Отец был портовым служащим. Се­стра Юрия Нина сейчас живет на Дальнем Востоке. Она в юности сда­ла экзамены и получила звание мат­роса первого класса —■ тут же в стрельнинском яхт-клубе, от которого осталась заросшая камышом бухта у завода. Муж ее, офицер, погиб в кон­це войны. Она живет с сыном и вну­ками. Я помню, как Нина и Юра за­мечательно пели вместе. Братишка Витя стремился стать моряком, по­ступил в радиотехникум, потому что там была морская практика. Он по­гиб за два года до Отечественной войны в Ленинградском яхт-клубе во время учений. В двадцатых годах вся семья переехала в Ленинград.

    Юрий заменил младшим отца. Отец умер, когда Юрию было 15 лет. Мать тяжело болела. Новорожден­ный Витя и 1бемилетняя Нина оста­лись на руках Юры, и он был осо­бенно привязан к Вите. «Брат» было для Юры словом святым и никаких других случайных дружков он так не называл. О брате Инге хорошо ска­зал:

    Над ветреным Финским заливом,

    Где песни поет молодежь,

    Я вижу, каким ты счастливым На маленькой яхте плывешь.

    Руками, привыкшими к веслам,

    Ты жизнь зажимаешь в кулак...

    Как быстро становится взрослым Семнадцатилетний смельчак!

    «Послушай, — в соленом просторе Теченье опасно и зло,

    Послушай, — Балтийское море Немало людей увлекло».

    Но ты мне не веришь. И, брамсель Наладив, нагнешься к рулю...

    Вот именно это упрямство В тебе я так сильно люблю.

    Твой путь по-весеннему светел,

    Ты полон отваги и сил...

    Я так же тебе бы ответил И так же, как ты, поступил.

    Пусть яхта крылатая мчится Бок о бок с твоею судьбой И флаги морских экспедиций Всегда шелестят над тобой...

    Инге не окончил школы. После пятого класса гимназии он стал гла­вой семьи. Сначала трудился рас­сыльным в пекарне, потом чернора­бочим во дворе «Красного треуголь­ника». Позже — лифтером грузового лифта в цехе, затем получил специ­альность резинщика.

    Он рвался к морю, но со здоровь­ем у него было неблагополучно:сла­бые легкие. После работы во вред­ном цехе «Красного треугольника» пошла горлом кровь. По настоянию Жени Егоровой — тогдашнего секре­таря парторганизации завода — Юрий стал работать в «конторке», а затем вынужден был уйти с завода. К тому времени он уже регулярно печатался, был секретарем литера­

    турной группы «Резед» и готовил первую книгу.

    Инге все было интересно в жиз­ни, а жизнь получалась нелегкой. Никому и в голову тогда не прихо­дило, что у него нет высшего обра­зования, так глубоко он знал исто­рию, в особенности историю револю­ций. Эта тема в его творчестве зани­мает большое место. Постоянным его увлечением была история француз­ской революции. Не случайно по­следней солидной поэтической ве­щью, написанной Инге, была траге­дия в стихах «Жан Поль Марат».

    Творческое отношение к знаниям, может быть, воспринял он в гимна­зии, где преподавал Константин Тренев, впоследствии крупный со­ветский драматург. Юрию были нуж­ны знания, он постоянно работал в библиотеке, в архивах. Много читал. Он находился как бы в центре со­бытий. А то, что узнавал, оставалось с ним на всю жизнь.

    Однажды он взялся сделать для Ленинградского радио передачу о французской музыкальной комедии и написать для нее русский текст. Считалось, что языков он не знает. Получив перевод, Юрий только голо­вой покачал и засмеялся. Вернул его и сам засел за работу, обложившись словарями. Пьесу перевел. Написал русские стихи. А ведь никогда спе­циально он не изучал языки. Однако он ориентировался и в немецком, и во французском.

    Рабочий парень, в полной мере хвативший нужды и беды, он был в высоком смысле интеллигентен. И не представлял жизни без участия в делах своего народа.

    Одна сотрудница Ленинградского радиокомитета вспоминает о Юрия Инге: «Прошло много лет, факты выветрились. Осталось ощущение от общения с хорошим, милым, очень интеллигентным человеком... Он был автором передачи «Салон мадам де Сталь»... Было много его передач. Помню его тонкие черты лица, ум­ные внимательные глаза, доброжела­тельное отношение к людям, юмор — острить он любил...»

    А вот что пишет другой работник радиокомитета: «Стихи Юрия Инге нередко исполнялись в художествен­ных передачах, он был желанным автором во многих редакциях радио­комитета. Но, пожалуй, неожиданно даже для самого себя, он стал со­трудничать в редакции музыкаль­ных передач. Я был в ту пору, в се­редине тридцатых годов, редактором тематических передач, одноактных опер и творчества советских компо­зиторов. Образовательным литера­турно-музыкальным композициям в те годы придавалось большое значе­ние... Естественно, что редакции ра­диокомитета искали авторов-энту- зиастов, знатоков различных ис­кусств, способных передавать свои знания в увлекательной художест­венной форме.

    И вот во время одной из наших встреч с Юрием Инге мы разговори­лись. Я в то время проявлял интерес к литературе, музыке и театру Вели­кой французской революции. Поде­лился этим с Юрием Инге и сразу увидел, как у него загорелись глаза... Я был поражен его широкой осве­домленностью в этой области, каза­лось бы, столь далекой от его прямо-

    то творчества. Наконец, по его пред­ложению мы остановились на тема­тической передаче под названием «Салон мадам де Сталь». Это отвеча­ло нашему желанию показать столк­новение идей и художественных на­правлений той бурной эпохи... Юрий Инге взял на себя всю литературную часть, а я подбор соответствующей музыки. По ходу дела ему пришлось переводить тексты нескольких пе­сен и арий из сочинений композито­ров революции — Лесюэра, Гаво, Мегюля, находить сюжетные и смыс­ловые мотивировки к исполнению инструментальных пьес Г о ссека и Керубини. Сделано это было с от­личным чувством стиля и жанрового своеобразия упомянутых музыкаль­ных произведений. Что же касается литературного сценария, то есть тек­стовой части, это был прекрасный, интересно построенный очерк, в ко­тором короткие описательные эпизо­ды сменялись изящными, живыми диалогами, написанными с хорошим драматическим темпераментом. Но важно было и то, что Юрию Инге в этой работе удалось достичь того уровня исторической правды, когда основные персонажи предстали пе­ред радиослушателями живыми людьми своего времени...

    В другой работе — над либретто комической оперы Далейрака «Адольф и Клара»... в задачу поэта входило быть не только переводчи­ком, но и автором совершенно ори­гинальной пьесы, сюжет которой разрабатывался по контурам вокаль­ных номеров — песен, арий, дуэтов. Юрий Инге мастерски справился с поставленной задачей, и в 1936 или

    1937 году по радио прозвучала по­становка комической оперы, авторов которой разъединяло или, вернее, объединяло, более полутора столе­тий.

    Такова была культура молодого поэта, позволявшая ему абсолютно органично и глубоко воспринимать все новые и новые запасы знаний и воплощать накопленное в своем твор­честве».

    Виссарион Саянов писал об Инге: «Стихи были о каравеллах, о плава­нии Колумба, но живая тема совре­менности вторгалась в эти строфы, перегруженные морскими термина­ми и фамилиями старинных море­плавателей. В упругих ритмах его стихов оживало, казалось, движение морской волны, и сам поэт рисовал­ся мне обязательно моряком... Од­нажды в редакции «Резца» Дмитрий Исаевич Лаврухин познакомил меня с молодым парнем в косоворотке, и я с удивлением узнал, что это и есть тот самый Инге... Инге был очень красив. Было что-то скандинавское в его облике, в подтянутой стройной фигуре, в очертаниях обветренного лица... Но стоило только в беседе с ним коснуться волнующих его тем — и он становился простым заставским парнем, веселым, даже озорным, очень находчивым в разговоре, уме­ющим зло высмеять все плохое, не­справедливое в литературе и жиз­ни».

    Действительно, Инге был очень принципиальным и честным во всех своих поступках. Непредвзято под­ходил он к творчеству своих товари­щей, никогда не кривил душой и не проявлял дипломатии в оценках. Он

    очень любил стихи Саянова, и на первых порах Саянов оказывал влия­ние на его творчество.

    Не был Инге бодрячком, но нена­видел нытье. Больным никому не показывался.

    Юрий любил знакомить меня со своими друзьями. Не со всеми. Были в прошлом, в еще не устоявшейся юности, не только друзья, но и друж­ки, о некоторых он охотно рассказы­вал и (всегда прибавлял: «Не буду тебя знакомить с этим прохиндеем». Дальних родственников, в свое вре­мя свысока глядевших на его вечно нуждавшуюся семью, не признавал. Исключением была только двоюрод­ная сестра Надя.

    Познакомил Юрий меня и с Кро- нидом Ивановым. Они с Юрой и Ле­шей в Стрельне росли вместе. Кро- нид — сын врача, талантливый ком­позитор, к сожалению, не стал про­фессионалом. Он часто говорил, на­блюдая наше житье: «Нет, не могу я все бросить и «сесть на топор» — заняться только музыкой, как ты поэзией».

    Ограниченная годность к службе в армии тяготила Инге. Однако на­стойчивости у него хватало с из­бытком. Когда была аттестация писателей, он получил майорское звание.

    С большим трудом добился Юрий переаттестации и стал офицером флота. В финскую кампанию «не­строевой корреспондент» газеты сое­динения бригады торпедных катеров «Атака» Инге участвовал в морских десантах. Командование отмечало его самоотверженную, отважную работу.

    Помню, каким непосредственным человеком был Юрий. Как-то весной ехали мы в трамвае. Увидели девуш­ку, продающую фиалки. Первые! Юрий на ходу спрыгнул с трамвая, купил букетик, догнал трамвай, вскочил на площадку и вручил мне. Все это было в его духе — порывис­тость, легкость. Он постоянно увле­кал меня в «тематические прогул­ки». То мы шли к Черной речке на место дуэли Пушкина. До войны это была окраина. Или разыскивали дом Раскольникова. Или Пиковой дамы. Но по большей части это были ме­ста не литературные — искали, где была стачка, куда выходили демон­странты, где стояли декабристы, ведь на том месте разросся Александров­ский сад — у Адмиралтейства. Об­суждали, где собирались демонстран­ты у Казанского собора. Ездили на Аптекарский остров. Сыну было не­сколько месяцев, когда Юрий вдруг брал телефонную трубку и, фантази­руя, сообщал мне: «Представь, роди­тели соседского Сашки жалуются, что наш Сережка подрался с их сы­ном!»

    Когда Сережа стал ходить, Юрий любил гулять с ним. Приносил его и в редакцию. Ему хотелось стать луч­ше, безупречней, он как бы чувство­вал ответственность перед сыном. Тогда он написал:

    Когда сынишке стукнет двадцать (Хочу дожить до этих пор),

    Наступит время поругаться И вольнодумству дать отпор.

    Мы разойдемся в точках зренья,

    И он заявит: «Не поймешь!»

    Когда подобным самомненьем Не обладала молодежь?

    Я сам, еще не кончив школу,

    С отцом чурался рассуждать,

    Прочел тайком «Вопросы пола»

    И думал: где ему понять!..

    Однако по иным причинам Я в этом чванстве вижу рост,

    И в неизбежном споре с сыном Я окажусь и стар и прост.

    А он, — ну да, умен с излишком (Пускай, ведь я ему не враг),

    И если он, как все мальчишки, Поспорит, — значит, не дурак.

    Мы часто спорили с Юрием, но только не по.вопросам воспитания. У него я научилась поступать так, чтобы сын никогда не чувствовал, что в нем вся моя жизнь. Даже в блокаду я старалась не дать ему по­нять, что почти вся еда идет ему, а позже, когда он стал подростком, чтобы не понял, как я боюсь за него, старалась сделать его самостоятель­ным, отпускала в дальние поездки одного...

    «Колыбельная», посвященная сы­ну Сергею, написана была Юрием за три года до рождения мальчика. По­этому в некоторых изданиях под этими стихами стоят две даты: «1936», когда «Колыбельная» напи­сана, и «1939», когда сын появился на свет.

    Самым большим грехом перед Се­режей я считала то, что не эвакуиро­вала его из блокадного Ленинграда. И самой большой наградой за все чудовищные испытания в те годы прозвучали слова сына на юбилей­ном вечере Юрия. Он, как всегда по- отцовски несколько ироничный, ска­зал: «Я благодарен матери за то, что она не уехала из блокадного Ленин­града и не увезла меня (я ей этого

    Ю. А. Инге с сыном Сергеем. Фото 1939 г.

    никогда не говорил)... этим я приоб­щился к судьбе отца и через него к судьбе всего народа (простите за вы­сокие слова), а такое всегда обязы­вает».

    Вот что должен был бы услышать Юрий! Он так хотел, пусть нелег­кой, но настоящей судьбы для сына.

    С Юрием все казалось легко, как будто много времени впереди! Часто он писал по ночам, когда в квартире все затихало. На письменном столе осталась незавершенная работа. Это был первый вариант, написанный от

    Ю. А. Инге. Фото 1941 г.

    руки. Тогда редко у кого из нас бы­ли пишущие машинки. Вверху пер­вой страницы название: «Восстание на „Иоанне Златоусте"». Около пяти авторских листов. Первая часть по­вести, с помарками. Написанная увлеченно, как все, что делал Инге.

    Юрий был человеком переднего края. В тридцатые годы, когда М. Горький призвал писателей со­здавать «биографии рабочего клас­са» — писать истории фабрик и за­водов, Инге вместе со своими това­рищами Троицким, Лаврухиным (привлекли и меня) создавал пове­

    сти на материале истории завода имени Я. М. Свердлова. Работали ча­стенько в холодном помещении парт­кома, а я часто простужалась. При всей заботливости Юрий не позволял мне манкировать работой, всегда мы ездили на завод вместе.

    Он сердцем слушал время, умел предвидеть в своих стихах то, что еще не видел воочию. Пророчески звучало его стихотворение «Порох»:

    Придет пора — заплесневеет порох, Исчезнут деньги — зависти исток, Исчезнут даже люди, для которых Придуман смертоносный порошок.

    Наступит день, и мой великий правнук Закончит дело, начатое мной,

    И наших дней торжественную правду Он назовет последнею войной.

    Не зная, как на поле битвы горек Вкус бьющей горлом крови и слюны, Он подойдет бесстрастно, как историк, К неповторимым ужасам войны.

    Наступит день — и труд мой как основа Понадобится будущим векам,

    Я мысль свою, заверстанную в слово, Как эстафету в беге передам.

    Двадцатый век идет в военных сборах, С оружьем мы на рубежах стоим... Придет пора...

    Но нынче нужен порох. Сегодня он еще необходим.

    А когда пришло сообщение о том, что гитлеровцы вошли в Париж — через заставу Сан-Дени, он написал стихотворение «Гранитный дом сна­рядами пронизан...»

    Сначала Юрий ходил из угла в угол своей комнаты. «Через заставу Сан-Дени!» — повторял он, и я уве­рена, что он видел Париж, никогда

    не побывав в нем. Не видя событий, умел он внутренним зрением разгля­деть и передать нам то, что его вол­новало:

    Гранитный дом снарядами пронизан, Навылет — окна, этажи — насквозь,

    Как будто смерть взобралась по карнизам И через крышу вколотила гвоздь.

    Торчали кверху ребра перекрытий По вертикали срезанной стены,

    И мир житейских маленьких событий Стоял открытым с внешней стороны.

    Руины вдруг разрушенного быта,

    Судьба людей теперь уже не в них;

    Дом был как чей-то в спешке позабытый На полуслове прерванный дневник.

    И мертвых тел обугленная масса Еще валялась в разных этажах,

    И неизвестной женщины гримаса Рассказывала, что такое страх.

    Ее лицо, забрызганное кровью,

    Уже лишилось линий и примет,

    Но, как живой, стоял у изголовья Ее веселый, радостный портрет.

    И всем, кто видел скрюченное тело, Казалось вдруг, что женщина тепла,

    Что карточка от ужаса темнела,

    А мертвая смеялась и жила.

    Стихи эти были написаны в нояб­ре 1940 года, они точны, хотя войны еще не было.

    Многие из нас, участвовавших в войне с белофиннами, писали исто­

    рии кораблей и воинских час-тей. На командировочном удостоверении, вы­данном ПУБАЛТом Юрию, отметки: «Прибыл 18 июня '1941 года», «Вы­был 22 июня». Инге приехал в Тал­лин, где базировался минный загра­дитель — бывшая прогулочная цар­ская яхта «Штандарт», которым командовал легендарный капитан первого ранга Н. И. Мещерский. Нужна была окончательная виза на написанной Юрием истории этого ко­рабля, прославившего себя и в граж­данскую войну. С этого дня Инге ра­ботал в редакции газеты «Красный Балтийский флот», также находив­шейся в Таллине.

    В Пушкинском доме под стеклом лежит оригинал стихотворения Инге «Вперед!». Дата — 22 июня 1941 года. Выцвели лиловые чернила. Жива мысль, чувство поэта, запечат­ленное на пожелтевшем листке. Жив труд писателя именно в этот день. Стихи были тут же напечатаны в га­зете.

    Из Таллина в 1941 году Юрий при­слал оргсекретарю Союза писателей письмо: «Вечтомову никуда не пу­скай, а то опять удерет на фронт».

    Лев Самойлов — сейчас председа­тель военной комиссии правления Союза художников в Москве — в 1941 году был совсем юным матро­сом и работал в газете КБФ вместе с Азаровым, Инге, Скрылевым. Они делали острые плакаты, разоблачав­шие гитлеровских главарей. Лев Са­мойлов и Николай Михайловский вспоминают о работе в редакции, о том, как Инге не только оперативно выполнял задания, но постоянно стремился в самое пекло.

    Юрий (он был замечательным му­жем и отцом) вдруг написал оттуда: «Только сейчас я по-настоящему по­нял, что такое дом, что такое се­мья». Но это не останавливало его, не заставляло искать места потише. В июле 1941 года редакция ненадол­го вернулась в Ленинград. Юрий был счастлив, когда его оформили на по­стоянную работу в газету «КБФ». До того он был прикомандирован ту­да. В день, когда Юрий был утверж­ден в должности, он пришел домой с розами, и мы отпраздновали это со­бытие.

    Для плакатов «Бьем!» Юрий пи­сал стихи заранее. Самойлов вспоми­нает:

    «Инге слегка поводит подбород­ком, словно ему жмет воротник. Я знаю — это у него нервное...

    —  Завтра что-нибудь придумаю,— говорит молодой художник, получив стихи.

    Инге смотрит на часы:

    —  Между прочим, сегодня уже завтра. А вы завтра спали? Нет? Ну вот и отправляйтесь... Хорошо бы, чтобы наш «Бьем!» выходил как можно чаще».

    А мне Юрий писал, что задуман сатирический журнал «Балтийский крокодил». Когда Всеволод Азаров был оставлен в Кронштадте, а ре­дакция снова вернулась в Таллин, он писал: «С Севкой работалось лучше».

    Они трудились на улице Рауа, в деревянном доме, обосновавшись на кухне. В повести «Море горело» Л. Самойлов пишет:

    «Как-то на «кухню» влетел, разма­хивая мокрой газетной полосой, за­спанный небритый Инге:

    —  Чье это творчество? Кто решил оказать мне медвежью услугу? Я вас спрашиваю!

    Я предполагал, что конфликт воз­можен, но такого взрыва ярости не ожидал. Признаюсь, это я «подпра­вил» его стихи к моим рисункам. Конечно, фраза получилась не ахти, но...

    —  Черт знает что! Нахальство! Мальчишка! — бушевал Юрий Алек­сеевич.

    В стихах что-то не понравилось редактору. Зная, что перед этим Инге больше суток не спал, я пожа­лел его будить... Инге продолжал шуметь. Грозился снять стихи из по­лосы... Так же стремительно, как появился, он покинул «кухню». Сво­ей угрозы он, впрочем, в исполнение не привел. Дубровский объяснил Юрию Алексеевичу, почему я его не разбудил, и гнев Инге понемногу утих. Но все же под его стихами вместо его имени появился некий Ю. Икаров. А когда я, переделав ри­сунки для плаката, спросил, как быть с этим Ю. Икаровым, он насупился и сказал уже обычным своим ирони­ческим тоном:

    —  Я его породил, я его и убью».

    ...Немногословный, собранный, в

    любое время пребывающий, что на­зывается, в творческой форме, он ни­когда не отказывался от самой сроч­ной работы, будь то стихотворение, фельетон или подтекстовка. Писал он быстро, но не поспешно. Не вы­носил неряшливости, «красивости». Вася Скрылев как-то прочитал ему свои новые стихи. Инге внимательно прослушал их, потом спросил:

    —■ Куда понесешь?

    —  На машинку.

    —  Не торопись. Снеси их сперва под машинку. В парикмахерскую. Состричь кудряшки.

    Он взял карандаш и безжалостно прошелся по скрылевской рукописи. На его замечания, часто саркастиче­ские и колкие, Вася никогда не оби­жался, как, впрочем, кажется, не оби­жались и другие коллеги по перу: Инге был неизменно доброжелате­лен.

    ...Обстановка усложнялась. Наши войска покидали Таллин.

    Вот что о тех тяжелейших днях вспоминал Самойлов:

    «Таллин содрогается и корчится в густом ржавом дыму охвативших его пожаров. В воздух взлетают целые строения. Кажется, город отплясы­вает какой-то нелепый, жуткий та­нец на фоне плавящегося горизонта. В густой черно-зеленой глади вечер­него залива раскалываются и дро­бятся багровой чешуей миллионы от­блесков.

    В маленькой тесноватой кают-ком­пании— Гейзель, Инге, Браун, Со­болевский, машинистка редакции Джесси Иванова и я. Инге сосредо­точенно смотрит сквозь бутылочное стекло иллюминатора. Соболевский поднял воротник шинели... он себя плохо чувствует. У Джесси припух­шие заплаканные глаза. Инге отры­вает взгляд от иллюминатора... под­мигивает девушке:

    —  Ничего, Джесси, ничего, все будет хорошо. Вот Гейзелю не повез­ло, — Инге старается казаться весе­лым, — в самый канун войны зака­зал себе у портного костюм в Талли­не, а примерка не состоялась.

    15 Зак. № 254

    433

    Книги Ю. А. Инге.

    Гейзель подхватывает шутку:

    —  Что ж, придется к примерке вернуться».

    «Далеко не все обладали таким спокойствием», — рассказывает Са­мойлов. — Огромный транспорт шел на дно, торпедированный подводной лодкой. Там находился госпиталь с тяжелоранеными. Чтобы помочь нм, мы сразу спустили свои шлюпки. А через несколько минут раздался новый взрыв, и наш «Валдемарас» начал погружаться в воду. Все про­изошло в какие-нибудь две минуты. Я видел, как на тонущем ледоколе

    Юрий Инге мгновение стоял с вин­товкой в руке, с противогазом через плечо».

    ...Когда в Ленинград вернулись оставшиеся в живых работники газе­ты «КБФ», я пошла к редактору Бо- роздкину. Он надеялся, что Инге еще придет. Многих подобрали в мо­ре, и они находились на островах, в Кронштадте. Он остановил з


    Источник: http://tallinskij-perehod.ru/catalog.php?action=good&id=23



    Рекомендуем посмотреть ещё:


    Закрыть ... [X]

    Стихи о Великой Отечественной войне, ВОВ. 22 июня - День Стихи поздравления с днём рождения брату 25 лет

    Война началась стих инге Инге Юрий Алексеевич - Таллинский переход - эвакуация
    Война началась стих инге ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА - Мемуары - Смирнов Н. К. Заметки
    Война началась стих инге Года - Таллинский переход - эвакуация основных
    Война началась стих инге Юрий Инге. Стихотворения - Поэзо Сфера
    Война началась стих инге Инге, Юрий Алексеевич Википедия
    СТИХИ Вильям Шекспир. Сонеты (в переводе Маршака) День пищевой промышленности - поздравления в стихах Донцов Петр. Николай I - попаданец. Книга 2 Коллекция С Старое Радио